Конгениальность 2. Торжество созвучности

Художественная масштабность и великолепие поэзии Абая ярко проявляются в его переводах Лермонтова.

Продолжение. Начало в номере за 18 августа 2020 года

Вершинные шедевры казахского поэтического перевода Абай создал именно перекладывая стихи Лермонтова на казахский язык. Среди них особо можно выделить «Қараңғытүнде тау қалғып» – перевод лермонтовского шедевра «Из Гете».

Герольд Бельгер и Медеубай Курманов в своих книгах, статьях, эссе приводят три его варианта (Гете – Лермонтов – Абай) и убедительно доказывают поэтическое мастерство Лермонтова и Абая.

Подстрочный перевод из Гете выглядит следующим образом:

Над всеми вершинами
покой.
Во всех верхушках
(деревьев)
ощутишь ты
едва ли дуновение.
Птички смолкли в
лесу.
Подожди только: скоро
отдохнешь и ты.

Барлықшыңдарбасында
тыныштық,
Ағаштардыңбасында
Боларболмас
Лепбайқалады;
Ормандағықұстардыңүні
өшкен,
Тек сабырет, сәлденкейін
Сен де тыныстабарсың.

«Талантливый поэт с помощью таких простых, обычных слов, как «вершина» из неживой природы (Гипфел), «верхушки деревьев» из растительного мира (Випфел) и «птицы» из животного мира (Бөгелаин), рисует перед вами всю картину природы, сладко спящей в ночной тишине. Только в самом конце мы видим одинокого путника, нарушающего этот сказочный покой. Наслаждаясь тишиной природы, уставшей от дневной жары и теперь отдыхающей под ночной прохладой, он вдруг чувст­вует и свою усталость от долгого путешествия днем. Он тоже хочет отдохнуть, успокоить­ся. Вся структура, мелодика стихотворения подчинены этому чувству: свободны и разнообразны и количество слогов (5, 2, 5, 3, 4, 9, 5, 4), и рифмы (абабсддс), и ритмика. Сначала наблюдается одинаковый ритм, затем он замедляется. Когда же речь заходит о птицах, он вновь усиливается, и когда о тишине – замедляется опять», – писал Медеубай Курманов, прекрас­ный знаток немецкого языка, переводчик «Фауста».

Теперь вспомним лермонтовский вариант:

Горные вершины
Спят во тьме ночной,
Тихие долины
Полны свежей мглой.

Не пылит дорога,
Не дрожат листы,
Подожди немного,
Отдохнешь и ты.

Об этом чудесном переводе сказано немало. С момента появ­ления данное стихотворение является великим произведением русской литературы. Таким стал и абаевский вариант:

Қараңғытүнде тау қалғып,
Ұйқығакетербалбырап.
Даланыжым-жырт дел-сал ғып
Түнбасадысалбырап.

Шаңшығармасжол-дағы,
Сілкінеалмасжапырақ.
Тыншығарсыңсен-дағы
Сабырқылсаңазырақ.

Вот так. Видимо, это и есть ответ на вопрос – переводится или не переводится поэзия. Когда Александр Аникст пишет, что у Гете восемь строк «вместили в себя всю природу, весь мир», видимо, это тоже есть ответ на вопрос – может ли поэзия передать жизнь такой, какая она есть. Здесь же дан ответ и на такой вопрос – каким является казахский язык. В известной степени даже на такой вопрос – что за народ казахи и на что они способны.

«Қараңғытүнде тау қалғып» – эталон художественности, образности, мелодичности, точности в переводе. Благодаря абаевскому гению лермонтовские «горные вершины», снизившись просто до «гор» (примерно до Чингисских гор, не имеющих заоблачных вершин), «долины», превратившись в широкие «степи» (как, скажем, Караульские), картина Гете запросто переместилась на казахскую землю. Сравнивая три варианта одновременно, Медеубай Курманов не скрывает своего восхищения: «Ночь, которая делает степь не только абсолютно тихой, но и безразлично обессилевшей, бывает только на этих широких просторах, только на казахской земле».

Сопоставляя абаевский вариант с лермонтовским по строкам, нельзя не удивляться соответствию не только картин, но и почти каждого слова. Но в этой самой тихой мгле у Абая все равно больше динамики. Говорят, у Гете три глагола. У Лермонтова тоже три – «спят», «пылит», «дрожат». У Абая их – вместе с полными и неполными формами – восемь: қалғып («дремая» или «задремав»), балбырап («разомлев»), ұйқығакетер («засыпать» или «быть объятым сном»), дел-сал ғып («обессилеть» или «расслабляться»), түнбасады («настанет ночь»), салбырап («обвисать»), шаңшығармас («не пылит»), сыбдырламас («не шелестит» или «не шуршит»).

Если всего слов 25, а 8 из них – глаголы разной формы, то как это стихотворение не может не наполниться от начала до конца движением, динамикой? Не может. Глаголы, вышедшие из-под волшебного пера Абая, приводят природу в сказочно дремотное состояние, в еще более приятную истому, а человека в объятиях этой дивной природы – в состояние истинного наслаждения.

Поражают и два последних слова «тыншығарсың» («находишь умиротворение») и «сабырқылсаң» («если проявишь терпение») в заключительных двух строках. И у Гете, и у Лермонтова резюме упирается в отдых, покой. «К лермонтовской картине природы, ночи, тишины Абай добавляет пространственную-объем­ную, временнỳю-динамичную перспективу. Тишина, распирающая пространство беззвучным завыванием глухой мелодии, постепенно успокаиваясь, поднялась на свою самую высокую точку – точку полной тишины, где наш­ли исключительный покой все звуки и движения, – ведя такой прекрасный анализ, ТурсунжанШапай продолжает далее, – итак, Абай говорит – «тыншығарсың»... Двухпластный, двусмысленный поток содержания, двигаясь плавно, спокойно, наращивая мощь и глубину русла, слился именно в этом слове в бескрайний и бездонный океан мысли».

В статьях о переводческом мастерстве Абая, написанных на русском языке, обычно приводится обратный подстрочный перевод, в том числе последние две строки: «Возможно, отдохнешь и ты, Если немного потерпишь». Конечно, таким образом мы никогда не покажем величие Абая. Выше мы постарались доказать, что «тыншығу» далеко не «отдых» («демалыс»), а «сабырқылу» не совсем означает просто «потерпеть». Синонимический ряд слова «сабыр» включает такие понятия, как «терпение», «выдержка», «проч­ность», «сдержанность».

Переведенные из Лермонтова стихи являются самой большей частью творчества Абая-переводчика. Среди них такие шедевры, как «Бородино», «Еврейская мелодия», «Из Гете», «Не верь себе», «Дума», «Кинжал», «Молитва», «Дары Терека», «Выхожу один я на дорогу», «Демон» (отрывок), что говорит о высоком вкусе Абая-читателя.

«Абай с особым трепетом относился к поэзии Лермонтова, – писал академик Заки Ахметов. – Он был особенно близок к русскому поэту, в духовном родстве с ним. Не будет преувеличением сказать, что проникнувшись симпатией к русской поэзии, Абай наибольшее духовное созвучие обнаружил именно в Лермонтове. К тому времени Абай уже находился на уровне всестороннего понимания интеллектуального мира, потребностей, участи не только великого поэта, но и всего русского общества. Поэтому он прекрасно понимал и поэзию этого народа. Прекрасно чувствовал, что возмущение, печаль и гнев Лермонтова выражали возмущение, гнев и печаль русского народа, эксплуатируемого общества. Когда писал «Я для тебя загадка, я и мой путь. Против тысяч сражался – не обессудь!», он, возможно, подразумевал и душевное состояние Лермонтова. Его Абай называл «поэтом особого негодования, поэтом, любовь которого отравлена гневом».

Вообще-то, мнение о том, что переводчик обычно берется за творения тех авторов, которые близки ему по духу, по звучанию, больше подходит к прошлым векам, в том числе к эпохе Абая, чем к современной профессиональной литературе. Видимо, Абай рассматривал произведения Лермонтова как отражение своей собственной натуры.

Қолжазудыермекет,
жатпабекер,
Бұлкөңілсіздүниеденкөпжыл
өтер.
Өзіқысқа, өзіасаутентекөмір,
Арттағығабірбелгіқойса
нетер?

Кімбіледі, кезболса, арттағылар,
Ойғасалыпоқыр да, сөзінсынар.
Көзінсалып, ойланыпкейбірсөзін,
«Рас-ау», – деп, мағынасынол
дағыұғар.

Кімбілер, жабырқаңқыжазған
сөзім,
Жібермейкеп, тоқтатароның
көзін,
Жолаушыжолүстіндетамаша
еткен
Сықылдыөлгенжанныңбір
күмбезін.

Конечно, это слова самого Абая. Пусть текст лермонтовский, но стихотворение – Абая. Потому что в нем Лермонтов говорит как Абай. В то же время в таких местах, как, скажем: «Жолғашықтымбіржым-жырттүндежалғыз,/Тастыжолжарқырайдыбуғаамалсыз./Елсізжертұрғандайбопхаққамүлгіп,/Сөйлесіп, ымдасқандайкөктежұлдыз» или «Асау той, тентекжиын, опыр-топыр,/Ішіндетүсісуықбіржанотыр./Алыстытұманданғанолойлайды,/Өзгежұртойдынетсінөңкейсоқыр», Абай выступает как чистый переводчик.

Нет! – я не требую вниманья
На грустный бред души моей,
Не открывать свои желанья
Привыкнул я с давнишних дней.

Сал демеймінсөзіме
ықыласыңды,
Қайғылыөлеңеттімөз
басымды.
Көкірегім, бар сырым өзәлінше,
Көрінгенгекөрсетпей, көп
жасырды.

У нас особенно не раскрыта проблема подражания. Литературоведы справедливо отмечают, что иногда вольно переведенные стихотворения, в которых много отличных от подлинника мест, правильнее было бы рассматривать как подражание, а не как перевод в полном смысле этого слова.

Әмжабықтым, әмжалықтым,
Сүйеуболарқайжігіт
Көңілденкеткенсоңтыным!
Әмсүйіндім, әмтүңілдім,
Үнемі не еткенүміт?
Өткенсоң бар жақсыжылым!

На первый взгляд кажется, что это вольный перевод. «И скучно и грустно! – и некому руку подать» – «Әмжабықтым, әмжалықтым,/Сүйеуболарқайжігіт», «Желанья!.. что пользы напрасно и вечно желать?/А годы проходят – все лучшие годы!» – «Үнемі не еткенүміт?/Өткенсоң бар жақсыжылым!» – эти места больше тяготеют к чистому переводу. Однако эти стихи в книгах Абая не относятся к переводу, не найдете их и в разделе «Переводы Абая» в лермонтовских сборниках. Потому что они в действительности – собственные стихотворения Абая. Толчком к их написанию послужил лермонтовский оригинал. Абай подхватил этот мотив и воспел по-своему, выразил свою печаль. Наряду с этим подобные пласты в творчестве великого поэта нельзя и вовсе не связывать с влиянием перевода.

Удивительный талант поэта проявляется и в его умении перемешивать самые различные мотивы в произведениях Лермонтова и выбирать, как жемчужины, самые необходимые для себя художественные образы.

В свое время не одно поколение литераторов восхищалось переводом стихотворения «Дары Терека», которое начиналось так: «Асау Терек долданып, буырқанып,/Таудыбұзып, жолсалған, тастыжарып./Арыстанныңжалындайбұйратолқын,/Айдаһардайбүктеліп, жүзтолғанып» («Терек воет, дик и злобен,/Меж утесистых громад./Буре плач его подобен,/Слезы брызгами летят»).

А ведь общеизвестно, что это сравнение взято из самого Лермонтова: в поэме «Демон» есть такая строфа: «И Терек, прыгая, как львица,/С косматой гривой на хребте,/Ревел – и зверь степной, и птица,/Кружась в лазурной высоте,/Глаголу вод его внимали». Причем Абай обратил внимание и на оплошность Лермонтова – у львицы не бывает гривы...

ТакенАлимкулов приводит такой «любопытный и смешной пример», связанный с переводческим творчеством Абая: «Выше было сказано о точном, удачном переводе Абаем вступления поэмы Лермонтова «Измаил-бей». Этот вариант грузины восприняли как самостоятельное произведение и перевели на свой язык, затем с грузинского был осуществлен русский вариант. Таким образом, лермонтовские строфы в русском языке имеют своих близнецов». Сей пример является еще одним доказательством того, что любое стихотворение в руках Абая вступало в гармонию с новым языком, становилось своим, родным.

Так, например, кто бы поду­мал, что следующие строки могут быть переводом стихотворения русского поэта: «Көңілдіңкүйітағы да/Өмірсізжанныңалдыішін./Аудардыөлеңжағына/Нәпсініңсынғанқайғысын», – тем более в рукопи­сях Мурсеита не указано, что они из Лермонтова?.. А ведь они – точный перевод вступления лермонтовской поэмы: «Опять явилось вдохновение/Душе безжизненной моей:/И превращает в песнопенье/Тоску, развалину страстей».

И вообще, нам представляется, что Абаю Лермонтов все же был ближе, чем Пушкин. Кажется, потребности своей души он больше находил у Лермонтова. Это видно и по тому, как большинство лермонтовских стихотворений Абай переложил в виде чистого перевода, а когда имел дело с Пушкиным, он допускал больше вольности, позволял себе по-своему осмысливать детали, на свой лад изменять характеры, нравственные черты персонажей. Иначе говоря, если Абай с Пушкиным говорит состязаясь, то с Лермонтовым – соглашаясь.

Переводом Абай начал заниматься с Лермонтова и закончил Лермонтовым. Неслучайно новый рубеж в творчестве Абая начинается с 80-х годов (первый перевод из Лермонтова сделан в 1882 году). За такие качества, как художественная конкретность, образная точность, казахская поэзия в долгу и перед переводами Абая.

Поэт создал прекрасный образец перевода прозы стихами – «Вадим» Лермонтова. Когда речь идет на эту тему, часто вспоминаются варианты, соз­данные Шакаримом. Это правильно. Но ведь мы должны первым делом рассматривать и истоки данных вариантов. И здесь примером для нас служит провозвестник всего нового Абай. Да, он продемонстрировал неповторимый образец точного и художественного, адекватного перевода русской классической поэзии, но что же толкнуло его делать стихотворные переводы прозаических произведений?

По-нашему, дело заключается не только в том, что тогда казахская проза еще не сформировалась полностью, что степное население больше представляло публику слушающую, чем читающую. Поэтому, приступая к роману Лермонтова «Вадим», в котором в соответствии с прозаической тенденцией основное внимание уделено сюжету, образности, художественнос­ти, Абай вновь выбирает поэтический путь. К сожалению, сей перевод не дошел до нас в полном виде, вполне возможно, что он и не был закончен. В своих переводах, относящихся к вольным, Абай силой своего гения, интуиции, чувств многие места обыгрывает прекрасно, а вот знакомство казахского варианта «Вадима» в сравнении с оригиналом поражает, насколько поэт глубоко понимал суть текста.

Приведем несколько примеров. Как известно, роман начинается так: «День угасал; лиловые облака, протягиваясь по западу, едва пропускали крас­ные лучи, которые отражались на черепицах башен». А вот как это передано по-казахски:

Батаркүнгешымылдық –
көкбұлткең,
Толқындықызылторғын
өртпенентең.
Өткендәуренсекілдінұры
жайнап,
Арттағымұнарағабередірең.

Здесь третья строка как бы лишняя, нет ее у Лермонтова, но как она дополняет, красиво раскрывает внутреннюю сущность поэтической картины оригинала!

Хотите поискать конкретную точность? Предложение «Представьте себе мужчину лет 50, высокого, еще здорового, но с седыми волосами» в стихотворной форме принимает такой вид:

Елугекелген, шашыбурыл
тартқан,
Көзініңтүсіоңып, нұры
қайтқан.

Вернемся к «Қараңғытүнде тау қалғып». Мы видим, что здесь Абай даже при точном переводе не только создал картину ночи в степи, но и усилил заключительную часть стихотворения. Абай, говоря «тыншығу», чего нет ни у Гете, ни у Лермонтова, этим словом заменяет понятия «отдых, временный покой, успокоение» и намекает на то, что природные чары обладают волшебным могуществом, приводящим человека в благостное состояние нирваны.

Как это удалось Абаю? Удивительное свойство перевода проявляется и в следующем. Человеческая мысль не является категорией прямой, как полет пули, или ровной, как доска. Перенесенная на бумагу она не раскрывает всю свою суть, да и не может. Произведения, попавшие в оборот мировой литературы, в ходе многочисленного перевода на разные языки могут каждый раз раскрывать новые подоплеки, подтексты, содержащиеся в глубинных пластах оригинального текста.

Вполне возможно, что одна и та же мысль, облеченная в языке оригинала в один вид, заиграет более удачно при облечении ее в другой вид другого языка. Если даже и не случится так, то все равно при каждом переводе само повторное предположение помогает решить загадки, скрытые в сути самого произведения, по-новому раскрыть его художественные орнаменты.

Через чтение, сравнение, исследование переводов мы новым, особенным взглядом смотрим на свойства оригинала, по-новому оцениваем их, открываем для себя свежие грани, неизведанные до этого краски подлинника. Неоднократно обращаясь к тексту, мы проявляем большую пытливость, чем при чтении оригинала. Данную мысль можно проиллюстрировать и при анализе переводов Абая басен Крылова, что мы и сделаем в завершающей части цикла статей.